ТАЛОВИюльский иней

Талов открыл сундук у стены и отложил в сторону зимнюю шубу и старый тулуп. Под ними лежала стопка тетрадей в серой обложке. Нижняя была тонкая, с загнутым углом, и Талов помнил её на вес. Он вынул её. На обложке стояло: «Рабочий журнал. 1881».

Открывать её он не стал.

Тюрина поглядела на тетрадь, потом ему в лицо и спросила уже тише:

— Далеко ли, батюшка?

— На остров. Вниз по Волге.

— Надолго?

— Ну, как пойдёт.

Из комода Тюрина достала чистые воротнички, а когда подавала их, задержала его руку в своей.

— Батюшки, Арсений Петрович, да у вас пальцы ледяные! В июле-то!

— Свежо у вас. Сад сыростью тянет.

Тюрина поглядела в окно. А сад уже третью неделю стоял пыльный и сухой. Спорить она всё-таки не стала.

— Пирогов вам заверну в дорогу. С вязигой, вчерашние, а всё не казённое.

Она ушла на кухню. Талов раскрыл альбом на чистом листе и написал сверху: «Остров Ярыгиных». Больше на листе пока ничего не было.

Он достал из-под кровати дорожный саквояж и уложил бельё, воротнички и бритву. Тёплого, пахнущего самоварной сажей Огарка он взял со скатерти и сунул за пазуху. Огарок повозился и устроился.

Тетрадь он положил на самый верх последней. Замок саквояжа щёлкнул.

Рапорт лежал на скатерти под стаканом. Дважды подчёркнутое «подписать» было видно и отсюда.

Двенадцать лет назад, тоже в июле, дело было такое же ясное. Статский советник Лузгин в выстуженном кабинете, теплодей под стражей. Замер в кабинете делал Талов. По его замеру теплодея и осудили.

На суде Талов сидел в зале и молчал. Через девять лет теплодей умер в ссылке.